Забытые писатели
Балакшин Пётр Петрович
Писатель, воспитанный революцией, чья яркая биография и уникальное творчество достойны внимания
Детство и юность
Петр Балакшин родился 22 сентября (5 октября) 1898 г. в Приморском крае, в селе Барабаш. Он был третьим ребенком. Всего в его семье было шестеро детей. Его отец, Петр Ефимович Балакшин, служил начальником почтовой станции. Мать Мария Фриман перебралась в Приморье с финскими переселенцами.
Детство будущий писатель всегда ассоциировал с Хабаровском, куда его отца перевели на службу в 1900 году. Творчески Петр Петрович Балакшин начал проявлять себя еще в детстве. Как отмечал он сам, значительное влияние на него оказало знакомство с капитаном Владимиром Клавдиевичем Арсеньевым, будущим известным российским писателем.
Владивосток во время Гражданской войны
«Писать начал в период самого напряженного чтения, которое возможно только в ненасытной и торопливой юности или в годы успокоившейся старости. Читал все, что было в нашей домашней библиотеке».
Петр Петрович писал, что он начал со школьных журналов (около 1917 года), которые издавал и иллюстрировал сам, подражая в этом старшему брату, погибшему несколько лет тому назад в советской ссылке. В некоторой степени на его судьбу повлиял и отец: он принадлежал к просвещенным кругам, любил книги и создал большую библиотеку.
В 1917 году девятнадцатилетний Петр досрочно сдал экзамены за шесть классов Хабаровского реального училища. Его распределили в военное училище. С февраля по май 1918 г. Балакшин учился в Александровском военном училище в Москве. Там он кричал «Ура!» Февральской революции и под напутствия А.Ф. Керенского надел новую форму с погонами прапорщика. После училища Петра Балакшина отправили воевать в 33-й Сибирский стрелковый полк.
14 января 1918 г. Балакшин покинул часть и вернулся в Хабаровск. К этому времени здесь собралась почти вся семья. Предполагая, что его могут мобилизовать красные, он уехал в Харбин, где вступил в Конную запасную дивизию, расположенную на территории Китайско-Восточной железной дороги. Возвращение домой не сулило отдыха. С февраля по август 1919 г. прапорщик Балакшин участвовал в боях против красных в составе Приморского драгунского полка. 5 апреля 1919 г. его ранили, и отправили лечиться в Хабаровский госпиталь. Тогда он получил орден Святой Анны с надписью «За храбрость».
14 января 1918 г. Балакшин покинул часть и вернулся в Хабаровск. К этому времени здесь собралась почти вся семья. Предполагая, что его могут мобилизовать красные, он уехал в Харбин, где вступил в Конную запасную дивизию, расположенную на территории Китайско-Восточной железной дороги. Возвращение домой не сулило отдыха. С февраля по август 1919 г. прапорщик Балакшин участвовал в боях против красных в составе Приморского драгунского полка. 5 апреля 1919 г. его ранили, и отправили лечиться в Хабаровский госпиталь. Тогда он получил орден Святой Анны с надписью «За храбрость».
«Часто вспоминаю старый дом в Хабаровске и всю нашу рассеянную по свету семью. Кто из них — из старой семьи остался в живых? Жива ли мама? Ей теперь должно быть 87 лет, большой срок. Вспоминаю, что завтра — 5 апреля — будет 39 лет, как меня ранили под Сучаном, как я шел в реке в ледоход, заполняя сапог левой ноги кровью. Потом, летом, я попал домой. Помню, мама сидела в кресле в гостиной как ни в чем не бывало, стараясь не обращать внимания на мои самодельные костыли. Тогда несколько дней лежал в военном лазарете, но уже свободно перебирался, ходил сам на Амур и там катался на оморочке. Потом осенью прибыл снова в Хабаровск на свадьбу Нины, и это был последний раз, что я был дома. Часто вспоминаю Лиду, даже видел ее несколько раз во сне. Как все это теперь далеко и невозвратимо! Какая у нас в Хабаровске была замечательная весна, крепкая, пьянящая, сбивающая с ног!»
В это время во Владивостоке погибает его старший брат Всеволод. Немного пожив в солдатских казармах в Никольске-Уссурийском и Раздольном, он пришел к мысли, что надо уезжать за границу. В феврале 1920 г. Петр Балакшин сел на борт парохода, отправляющегося в Японию. Затем он уехал в Шанхай.
Русский Шанхай
Массовая эмиграция русских в Шанхай связана с Октябрьским переворотом 1917-го и последовавшим за ним Русским исходом.
Часть русской колонии обосновалась в Шанхае в конце Гражданской войны. В начале декабря 1922 года к порту подошла флотилия контр-адмирала Георгия Старка – 14 беженских судов, на которых находилось около 2 тысяч человек. Большая часть пассажиров, в том числе два кадетских корпуса, сошли на шанхайский берег. Так началась новая страница в истории русского Шанхая. Порт Шанхай давал массу привилегий. Например, для поселения не требовались виза и вид на жительство. Однако русские эмигранты не были социально защищены, не могли устроиться на работу и не имели юридических гарантий.
Значительный приток русских пришелся на 1930-е, однако уже в начале 1919 года в Шанхае проживало около 1600 русских. К 1925 году уже было свыше 10 тысяч эмигрантов. Шанхай отличался тем, что юридическим обустройством эмигрантов занимались дипломаты. Первый, на чьи плечи легли заботы о приеме русских беженцев из Владивостока, был генеральный консул Виктор Фёдорович Гроссе (1868–1931, Шанхай).
«Для большинства впереди была полная неизвестность, но об этом мало кто думал; преобладала бодрая уверенность, что положение временное, что оно только на полгода, на год, после чего родина опять позовет всех. О том, что придется познать «тяжесть чужих ступеней и горький хлеб изгнания», никто тогда не думал. Поэтому собственное положение, несмотря на всю его трагичность, не заботило особенно: все, что нужно было, казалось, устроится временно и выждать более благоприятной погоды, попутного ветра, который доставит на родину, когда там изменится политическое положение. Но это «временное устройство» и составляло главную проблему»
П.П.Балакшин «Финал в Китае»
Правовое положение русской общины в Шанхае стало изменяться уже во время Гражданской войны, а 25 сентября 1920 г. дипломат получил предписание, предлагавшее ему объявить русским гражданам о прекращении официальной деятельности Генерального консульства в связи с соответствующим декретом нового российского правительства. Самой большой проблемой, с которой столкнулся В.Ф.Гроссе во время своей дипломатической карьеры, было прибытие военных и их семей из Владивостока. Хотя в Шанхае с началом Гражданской войны и ожидали прихода русских, он стал полной неожиданностью для местных властей. Вначале они категорически отказались дать разрешение на высадку людей на берег. Каждый приход российского корабля сопровождался длительными переговорами. После длительных переговоров В.Ф. Гроссе с китайскими властями и французским муниципалитетом было образовано Бюро по русским делам, заведовать которым и стал дипломат.
Портрет Виктора Фёдоровича Гроссе
В это время Петр Балакшин уже жил в Шанхае. Он прибыл туда примерно в марте 1920 г., а чуть позже к нему присоединился брат Георгий. Вместе с Борисом Даксерховым (1899–1979, Сан-Франциско) братья Балакшины открыли конную школу. Чуть позже Петр устроился на работу в Американскую инженерную компанию. В первые годы российской эмиграции в Китай большие надежды возлагались на студенческие группы, формировавшиеся из молодых людей, которые изъявили желание учиться в США. Инициатором этого начинания был А.М. Дмитриев, он возглавил Комитет по отправке студентов в Америку, основанный в Харбине 10 мая 1921 г. Студенческие группы активно формировались и в Шанхае, руководил этим В.Ф. Гроссе, благодаря ему удалось быстро оформить документы на выезд. Одним из первых желающих уехать учиться был Балакшин. Летом 1923 г. он отправился на пароходе «President Jackson» из Шанхая в Сиэтл с 50 долларами в кармане.
«Открытие» Америки
Так, Петр Петрович Балакшин оказывается в Сиэтле, который был третьим по количеству русских эмигрантов на тихоокеанском Северной Америки. Сиэтл был промежуточным городом и для русских, приезжавших в США из Канады, и для жителей бывших поселений Российско-Американской компании. В конце XIX века в Сиэтле уже была устойчивая община выходцев из России.
Несмотря на то, что русская диаспора уже существовала в Сиэтле, первые русские студенты приехали на учебу в США в 1921 г. Их приютила местная церковь. Следующая многочисленная группа русских с Дальнего Востока, в состав которой входил и Петр Балакшин, прибыла в июле 1923 г. Этот год считается самым массовым в смысле приезда русских в США. В семейных воспоминаниях отмечается, что Петр Балакшин приехал в Сиэтл вместе с Софией, дочерью какого-то русского генерала. Она стала женой будущего писателя.
В 1925 году Петр Петрович и его жена уезжают в Сан-Франциско после нескольких лет жизни в Сиэтле. Но и тут они долго не задержались. После этого отправились в Лос-Анджелес. Формирование русской общины Лос-Анджелеса имело свои особенности. Прежде всего, это наличие крупного поселения молокан, которые прибыли из России в 1904 г., став первыми русскими жителями Лос-Анджелеса.
«В Сиэтле проживает до 100 человек чисто русских людей, в том числе немало беглецов из Сибири, занимающихся черновой работой. Есть также до 150 осетинцев из Кавказа, также чернорабочие. Русских евреев в Сиэтле наберется до 1500 человек. Последние занимаются бизнесом и проживают на Главной улице, где имеют свои лавочки и торгуют галантеренным товаром, вторичным сырьем и пр. Между ними много зажиточных людеи, содержащих продовольственные магазины - гостиницы и пр. Они же состоят. И руководителями русских, так как последние не знают английского языка»
(The National Archives and Records Administration. Records of the Imperial Russian Consulates in the United States 1862-1922).
Развитие киноискусства привело сюда и русских артистов.
Среди них были и кинозвезды, и простые статисты, и рядовые служащие кинокомпаний. Многие, приехав в США, присваивали себе графский или княжеский титул. В атмосфере киноискусства люди легко ассимилировались, поэтому выходцы из России жили в целом без особых проблем, создав свой круг общения.
Балакшины поселились на Голливудском бульваре, открыли книжный магазин и активно участвовали в жизни города. Петр Балакшин принимал деятельное участие в работе Объединения русских художников, артистов и литераторов, которое также называли АРТ-клубом. Его учредителями стали артист В.С. Юренев, который также являлся председателем данной организации, В.П. Варжинский и др. Как писала пресса, «задачей нового клуба является желание собрать вокруг себя русскую колонию Лос-Анджелеса и Холливуда, служить связывающим звеном между русскими и приходить им на помощь в подыскании работы, приюта для приезжающих из Сан-Франциско и т.д.» Клуб делился на два кружка: литературный (председатель Лопатин, Осипьян, Балакшин, Полонская, Анисимов, Сатовский-Ржевский, Торчинова, Пешехонов и Лазарев) и художественный (Ульянов, Смоленцов и Козьмовский). Для встреч был снят большой двухэтажный дом. Первый этаж художник Юренев разрисовал в американском стиле модерн, второй же художник Н. Ульянов оформил по-русски. В большом зале проводились встречи, заседания, лекции, ставились спектакли. П.П. Балакшин в Арт-клубе заведовал библиотекой.
Скорее всего, в Лос-Анджелесе он расстался с Софьей. Вскоре она погибла во время пожара. Софье было 25. В 1926 году Петр Балакшин поступает в Калифорнийский университет в Беркли. Выбор пал на архитектурный факультет. Есть также сведения, что он учился некоторое время и на славянском отделении. Учебу в университете Петру Балакшину пришлось прервать: у него обнаружили туберкулез и отправили в больницу. Его брат Георгий, к этому времени также осевший в Америке, нашел для больного место с мягким солнечным климатом, в Аджо, штат Аризона, где в 1929 г. Петр Петрович прошел курс лечения. Тогда же он подал документы на американское гражданство.
О жизни в Лос-Анджелесе Балакшин писал так (Очерк «Русский Лос-Анджелес», журнал «Рубеж»):
«Русская колония Холливуда, довольно большая и делится на две группы: просто русские и русские "экстра". Чаяния русских "экстра" идут от постановки одной русской картины к другой. Когда бывает длительный промежуток между картинами, раздается "плач и скрежет зубовный", туже затягиваются пояса, в глазах острее выделяется особый маниакальный блеск, и тогда страстнее рассказываются кинематографические легенды о головокружительных успехах, ошеломляющих окладах, хотя и сам рассказчик и слушатели знают, что все это - один миф, правда, один из лучших в мире. Иногда по всей русской колонии раздается клич: такая-то студия вызывает русских для картины! Спешно пишутся списки, трещат телефоны, ищут друг друга; к положенному часу к студии стекаются на шикарных "паккардах" и дрянных, разболтанных "фордягах", на автобусах и трамваях - русские из русского Холливуда, из различных частей Лос-Анджелеса, из поселений старой колонии на Бойл Хейтс. В таком массовом сборе видны все продольные и поперечные сечения России: тут и бывшие правители, попы-расстриги, вообще "бывшие люди", и основной контингент "будущих", и благословенный народ в лице бородатых бойл-хейтских мужиков и дебелых баб в окружении своих чад, правые и левые и т.д. Сэт студии сглаживает все различия, белое солнце прожекторов одинаково светит и на тех, и на других. В голливудских студиях происходит процесс демократизации русских»
О жизни в Лос-Анджелесе Балакшин писал так (Очерк «Русский Лос-Анджелес», журнал «Рубеж»):
«Русская колония Холливуда, довольно большая и делится на две группы: просто русские и русские "экстра". Чаяния русских "экстра" идут от постановки одной русской картины к другой. Когда бывает длительный промежуток между картинами, раздается "плач и скрежет зубовный", туже затягиваются пояса, в глазах острее выделяется особый маниакальный блеск, и тогда страстнее рассказываются кинематографические легенды о головокружительных успехах, ошеломляющих окладах, хотя и сам рассказчик и слушатели знают, что все это - один миф, правда, один из лучших в мире. Иногда по всей русской колонии раздается клич: такая-то студия вызывает русских для картины! Спешно пишутся списки, трещат телефоны, ищут друг друга; к положенному часу к студии стекаются на шикарных "паккардах" и дрянных, разболтанных "фордягах", на автобусах и трамваях - русские из русского Холливуда, из различных частей Лос-Анджелеса, из поселений старой колонии на Бойл Хейтс. В таком массовом сборе видны все продольные и поперечные сечения России: тут и бывшие правители, попы-расстриги, вообще "бывшие люди", и основной контингент "будущих", и благословенный народ в лице бородатых бойл-хейтских мужиков и дебелых баб в окружении своих чад, правые и левые и т.д. Сэт студии сглаживает все различия, белое солнце прожекторов одинаково светит и на тех, и на других. В голливудских студиях происходит процесс демократизации русских»
Учеба в Беркли, и причем тут медведь?
В самом конце 1929 г. Петр Балакшин вернулся на учебу в Беркли. Вместе с В. Косицыным и М. Жилиным он начал издавать газету «Русский медведь», ставшую органом Русского национального студенческого общества в университете в Беркли. Первый номер вышел 25 января 1930 г. Газета была названа так, потому что медведь являлся эмблемой России, Калифорнии и университета. «Медведь» выходил ежегодно в Татьянин день до 1934 года. Из газеты можно узнать много интересных подробностей жизни русских в Америке. Например, здесь размещались объявления об открытии русских магазинов и кафе. Благодаря таким подробностям, можно составить карту «русской Калифорнии».
В Калифорнии проживало немало людей, пишущих и желающих опубликовать свои прозаические или поэтические произведения. В основном эти работы увидели свет на страницах периодической печати. Литературный опыт соотечественников оказался решающим фактором для Петра Балакшина, решившего переехать в Сан-Франциско и посвятить себя литературному творчеству.
В Калифорнии проживало немало людей, пишущих и желающих опубликовать свои прозаические или поэтические произведения. В основном эти работы увидели свет на страницах периодической печати. Литературный опыт соотечественников оказался решающим фактором для Петра Балакшина, решившего переехать в Сан-Франциско и посвятить себя литературному творчеству.
Студенческая газета «Русский медведь»
Карта освоения Америки русскими
А здесь можно почитать подробнее
https://www.rsl.ru/ru/events/afisha/vistavki/20127331
Период Сан-Франциско
«Мы, русские на чужбине,переживаем сейчас сложную драму, более сложную, чем рознь „отцов и детей“, ибо кроме естественного барьера лет делит нас барьер языка, обычаев, нравов, воспитания... Да и не два лагеря у нас, а три. И все три резко разорваны, раздроблены, разделены в самых глубинах своих сердец. Мы не „отцы и дети“ только. Мы — деды, отцы и дети»
Е. Грот
Если к 1923 г. в Сан-Франциско проживало 8–10 тысяч русских, то в 1928 г. их было уже 15 тысяч. В основном они компактно селились на улице Филмор, которую русские прозвали Невским проспектом Сан-Франциско. С первых дней приезда русских огромное значение в их жизни и обустройстве на новом месте приобретала православная церковь: она давала приют на первые дни, при ней существовало агентство для поиска работы. В русской общине существовала раздробленность, связанная с политическими или идеологическими пристрастиями. П.П. Балакшин писал в автобиографии: «Новая русская эмиграция, осевшая в филморском районе Сан-Франциско, придала свои особые черты необычно сложному выражению лица этой улицы. Народился новый быт, еще крепко державшийся старины, но все же уступающий безостановочному на- пору времени. У этого быта создалась своя история. Над этим бытом можно одинаково и посмеяться и полакать, и к нему мог бы приглядеться Щедрин и прислушаться Чехов». Для того, чтобы сохранить русский язык, люди объединялись в литературно-художественный кружок. Одна из основателей, Елена Петровна Грот (1891– 1968, Лос Гатос, Калифорния), была многолетним единомышленником Петра Балакшина.
Встречи в Литературно-художественном кружке натолкнули П.П. Балакшина на мысль начать издание сборника произведений русских эмигрантов в Калифорнии. Так родился «Калифорнийский альманах — 1934» (или «Калифорнийский вестник»), первое издание, созданное Балакшиным совместно с единомышленниками. Достоинством являлось то, что помимо художественных произведений увидели свет немало публицистических произведений о литературной деятельности русских эмигрантов. Была напечатана и первая большая работа самого Балакшина — «Повесть о Сан-Франциско». Также был опубликован очерк «Эмигрантская литература». В некоторой степени, очерк можно назвать программным. Это попытка русского эмигранта ответить на вопросы: «куда мы идем?» и «что же дальше?»
Обложка «Калифорнийский альманах», 1934
«Эмигрантская литература вся еще в будущем, пока только укладывает камни, по которым потом протащит сооруже- ние своей стенобитной машины. Можно ее упрекнуть в том, что она еще ничего не сказала, но не будем требовательны! Наоборот, благословим ее за полное и ультимативное отсутствие Мессианства, равно как и за то, что она не создала (и, к счастью, не подает никаких признаков к этому) ни Винничество [?], ни пресловутой идеологии старой эмиграции — „Честности с собой“»
П. П. Балакшин
Балакшин публиковался не только в Америке (стоило это дорого), но и в Китае - книгопечатание обходилось дешевле из-за связей. В Харбине, в типографии Н.Е. Чинарева и был опубликован «Калифорнийский вестник». Русские критики в Китае смогли первыми увидеть сборник оцененный ими высоко. Но, пожалуй, главная заслуга «Калифорнийского вестника» в том, что его коллектив организовал Цех русских журналистов и впервые в русском зарубежье поднял вопрос о сохранении авторских прав русских эмигрантов. В начале мая 1934 г. «Цех» разослал свыше пятидесяти писем русским писателям и журналистам, работы которых особенно часто перепечатывались некоторыми русскими газетами в Америке без какого бы то ни было гонорара.
О том, насколько актуальной была эта проблема, говорят ответные письма. Надежда Тэффи (1876–1952, Париж) 16 мая 1934 г. писала: «Буду чрезвычайно благодарна, если Вы найдете возможным защитить мои интересы в Америке. Необходимо положить конец этому систематическому бесстыдному обкрадыванию несчастных эмигрантских литераторов американскими газетами». Помимо Балакшина участниками Цеха русских журналистов были Т. Баженова, Ю. Братов, Б. Волков и Н. Лаврова (Шапиро). Таисия Анатольевна Баженова (в замужестве Постникова), (1900–1978, Аламеда, Калифорния) «была признанной и оцененной по достоинству поэтессой». Она публиковала свои стихи в газете «Новая заря» (Сан-Франциско), журналах «Врата» (Шанхай), «Феникс» (Шанхай), собирала материалы о русских женщинах, вывезенных американцами в США, изучала быт молокан и русских сектантов, проживавших на Русской Горе в Сан-Франциско.
«Земля Колумба»
В 1936 г. из печати вышел новый литературный сборник П.П. Балакшина — «Земля Колумба». В первый выпуск вошли работы как местных литераторов и поэтов (Т. Андреевой, Т. Баженовой, Б. Волкова и др.), так и широко известных деятелей культуры и мастеров пера из других стран. В первом выпуске «Земли Колумба» были напечатаны небольшое эссе «Будем радоваться!», написанное Н.К. Рерихом и «Мы и они» Сергея Горного. Был в нем опубликован и один из самых удачных рассказов Петра Балакшина «Весна над Филмором». Вскоре вышел второй выпуск «Земли Колумба». В нем Балакшин предоставил возможность опубликовать свои работы русским авторам из Китая. Так, увидели свет в Америке стихи Льва Гроссе, Наталии Резниковой, Лидии Хаиндровой и Арсения Несмелова, с которым Балакшин много лет переписывался. «Земля Колумба» быстро распространилась по миру. Особенно высокие оценки дали ему русские литераторы в Европе.
«Радость — в явности. Радость — в доверии. Радость — во взаимном укреплении. Не отвлечённо дружелюбие, о котором мы всегда говорили. Трудные дни сейчас. В эти часы особенно помянем и сбережём радость. Будем радоваться»
Николай Константинович Рерих
«Будем радоваться!»
Обложка «Земля Колумба» №1
В поисках авторов Петр Петрович Балакшин завязал переписку со многими известными авторами, в частности, поэтессой М.И. Цветаевой.
25-ГО ОКТЯБРЯ 1936 Г., СУББОТА VANVES (SEINE) 65. RUE J. В. POTIN ПИСЬМО В ЗЕМЛЮ КОЛУМБА
— На такое письмо нельзя не отозваться: если бы я на такое письмо могла не отозваться, я бы не могла написать Нездешнего Вечера и, следовательно, такого письма — получить.
Если бы я могла Вам не ответить — Вы бы не могли мне написать. Такой отзвук — дороже дорогого. Рука через океан — что больше? Рада, сердечно рада и Вашей зависти, которая есть не зависть, а чистый восторг, чистейшее из чувств.
Еще одному рада, что Вы из Нездешнего Вечера отметили не Кузмина, не фигуры несхожих друзей (кто «Леня» — Вы наверное догадались: лицо историческое и даже роковое)… а скромные, второстепенные, еле выведенные мною из уже вечного тумана фигуры моих дорогих редакторов, которые столько сделали добра писателям и особенно поэтам, и которых все забыли.
Вам спасибо — мы им позавидовали!
А теперь, после благодарности, просьба. Вы бы мне очень удружили, если бы — из Вашей колумбовой земли — на Вашем редакторском бланке (NB! сейчас объясню) написали бы несколько удовлетворенных слов о моей прозе — Современным Запискам. Каждый раз, когда посылаю свою прозу (да и стихи!) — мука настоящая. Здесь сократят, это уберут, это не относится к теме, то носит частный характер — там мне выбросили всю мать поэта Макса Волошина, выросшую на коленях пленного Шамиля, настоящую героиню романа, и, еще лучше, лесковской повести, — там, например, пытались выключить (и только письмо из заграницы — а именно: Штутгарта, подписанное рядом лиц, подействовало) весь конец (конец поэта и конец вещи) моего Живого о живом (о М. Волошине), от последних слов поэта: — Схороните меня на самом высоком месте — до этих похорон его на головокружительном утесе в скале. Так, например, не взяли («читателям неинтересно») мою встречу с Блоком, с собственноручной записью моей тогда шестилетней дочери о Блоке, — так и лежит вещь, никому не понадобившись, а была она (да и есть) ничуть не хуже Пленного Духа или Нездешнего Вечера, а по теме (Блок) м. б. и покрупнее.
Дело в том (это совершенно между нами), что редакция Современных› 3‹аписок› состоит из общественных деятелей, о Максе Волошине, например›, Осипе Мандельштаме и т. д. от меня слышавших впервые, а Белого знающих по берлинским скандалам: исступленным его танцам, пьянству и т. д.
Ваш отзыв, как редактора, да еще из такого далека, мне будет большим подспорьем. Я очень одинока в своей работе, близких друзей, верней — у нее (моей работы) среди писателей нет: для старых (Бунин, Зайцев и т, д.) я слишком нова (и сложна), для молодых — думаете: стара? — не-ет! слишком сильна (и проста). «Молодые» в большинстве — эстеты и воспевают неодушевленные предметы, либо — самый одушевленный из них — человека превращают в неодушевленный предмет. Мне здесь (и здесь!) ни с кем не по дороге.
Мне, например, страшно хочется написать о Пушкине — Мой Пушкин — дошкольный, хрестоматический, тайком читанный, а дальше — юношеский — и т. д. — мой Пушкин — через всю жизнь — Вы же знаете, как я пишу — но поймите: буду работать по крайней мере месяц, поет — Я, работаю: всем существом, ни на что не глядя, а если и глядя — не видя — а могут не взять (как не взяли моего Блока), а у меня же столько невзятых рукописей. Просто — руки опускаются.
Если бы Вы, например, посоветовали Современным 3апискам — в виде пожелания (да еще на бланке, да еще на машинке!) — …Хорошо бы если бы Цветаева написала о Пушкине». На них такие вещи (со стороны — да еще из другой страны — не говоря уже о другом материале) производят неотразимое впечатление.
Благодарность. Просьба. И — должно же быть третье, и оно есть — подарок, а именно: в Сан-Франциско наверное будет мой большой друг Владимир Иванович Лебедев, бывший редактор пражской «Волн России». (Он только что приехал в Нью-Йорк, будет объезжать обе Америки с рядом лекций.) Я напишу ему о Вас, чтобы он Вас посетил, и он Вам обо мне расскажет, и — что лучше — сможет быть Вам очень полезен в Вашем журнале, как опытный, долголетний, просвещенный (“Воля России» — единственное место в эмиграции, где меня не обижали!) редактор. Ныне он редактор сербского «Русского Архива» — русского ежемесячника на сербском языке в Белграде, где. я тоже сотрудничаю.
И что еще проще — вот его адрес, напишите ему сами, пошлите журнал, пригласите побывать, когда будет в Сан-Франциско — и сошлитесь на меня. Дружу с ним с 1922 г., — моего приезда за границу. Человек он всячески редкостный.
И мне пришлите журнал: если не явно политический (я вне) с большой радостью буду участвовать, но до посылки Вам чего-нибудь хочу увидеть — и общий дух, и физические размеры. Напишите, если будете писать, и о гонораре (хорошее слово с хорошим корнем). Да и свое имя-отчество, пожалуйста.
Ну вот.
Вот и состоялось — рукопожатие через океан.
25-ГО ОКТЯБРЯ 1936 Г., СУББОТА VANVES (SEINE) 65. RUE J. В. POTIN ПИСЬМО В ЗЕМЛЮ КОЛУМБА
— На такое письмо нельзя не отозваться: если бы я на такое письмо могла не отозваться, я бы не могла написать Нездешнего Вечера и, следовательно, такого письма — получить.
Если бы я могла Вам не ответить — Вы бы не могли мне написать. Такой отзвук — дороже дорогого. Рука через океан — что больше? Рада, сердечно рада и Вашей зависти, которая есть не зависть, а чистый восторг, чистейшее из чувств.
Еще одному рада, что Вы из Нездешнего Вечера отметили не Кузмина, не фигуры несхожих друзей (кто «Леня» — Вы наверное догадались: лицо историческое и даже роковое)… а скромные, второстепенные, еле выведенные мною из уже вечного тумана фигуры моих дорогих редакторов, которые столько сделали добра писателям и особенно поэтам, и которых все забыли.
Вам спасибо — мы им позавидовали!
А теперь, после благодарности, просьба. Вы бы мне очень удружили, если бы — из Вашей колумбовой земли — на Вашем редакторском бланке (NB! сейчас объясню) написали бы несколько удовлетворенных слов о моей прозе — Современным Запискам. Каждый раз, когда посылаю свою прозу (да и стихи!) — мука настоящая. Здесь сократят, это уберут, это не относится к теме, то носит частный характер — там мне выбросили всю мать поэта Макса Волошина, выросшую на коленях пленного Шамиля, настоящую героиню романа, и, еще лучше, лесковской повести, — там, например, пытались выключить (и только письмо из заграницы — а именно: Штутгарта, подписанное рядом лиц, подействовало) весь конец (конец поэта и конец вещи) моего Живого о живом (о М. Волошине), от последних слов поэта: — Схороните меня на самом высоком месте — до этих похорон его на головокружительном утесе в скале. Так, например, не взяли («читателям неинтересно») мою встречу с Блоком, с собственноручной записью моей тогда шестилетней дочери о Блоке, — так и лежит вещь, никому не понадобившись, а была она (да и есть) ничуть не хуже Пленного Духа или Нездешнего Вечера, а по теме (Блок) м. б. и покрупнее.
Дело в том (это совершенно между нами), что редакция Современных› 3‹аписок› состоит из общественных деятелей, о Максе Волошине, например›, Осипе Мандельштаме и т. д. от меня слышавших впервые, а Белого знающих по берлинским скандалам: исступленным его танцам, пьянству и т. д.
Ваш отзыв, как редактора, да еще из такого далека, мне будет большим подспорьем. Я очень одинока в своей работе, близких друзей, верней — у нее (моей работы) среди писателей нет: для старых (Бунин, Зайцев и т, д.) я слишком нова (и сложна), для молодых — думаете: стара? — не-ет! слишком сильна (и проста). «Молодые» в большинстве — эстеты и воспевают неодушевленные предметы, либо — самый одушевленный из них — человека превращают в неодушевленный предмет. Мне здесь (и здесь!) ни с кем не по дороге.
Мне, например, страшно хочется написать о Пушкине — Мой Пушкин — дошкольный, хрестоматический, тайком читанный, а дальше — юношеский — и т. д. — мой Пушкин — через всю жизнь — Вы же знаете, как я пишу — но поймите: буду работать по крайней мере месяц, поет — Я, работаю: всем существом, ни на что не глядя, а если и глядя — не видя — а могут не взять (как не взяли моего Блока), а у меня же столько невзятых рукописей. Просто — руки опускаются.
Если бы Вы, например, посоветовали Современным 3апискам — в виде пожелания (да еще на бланке, да еще на машинке!) — …Хорошо бы если бы Цветаева написала о Пушкине». На них такие вещи (со стороны — да еще из другой страны — не говоря уже о другом материале) производят неотразимое впечатление.
Благодарность. Просьба. И — должно же быть третье, и оно есть — подарок, а именно: в Сан-Франциско наверное будет мой большой друг Владимир Иванович Лебедев, бывший редактор пражской «Волн России». (Он только что приехал в Нью-Йорк, будет объезжать обе Америки с рядом лекций.) Я напишу ему о Вас, чтобы он Вас посетил, и он Вам обо мне расскажет, и — что лучше — сможет быть Вам очень полезен в Вашем журнале, как опытный, долголетний, просвещенный (“Воля России» — единственное место в эмиграции, где меня не обижали!) редактор. Ныне он редактор сербского «Русского Архива» — русского ежемесячника на сербском языке в Белграде, где. я тоже сотрудничаю.
И что еще проще — вот его адрес, напишите ему сами, пошлите журнал, пригласите побывать, когда будет в Сан-Франциско — и сошлитесь на меня. Дружу с ним с 1922 г., — моего приезда за границу. Человек он всячески редкостный.
И мне пришлите журнал: если не явно политический (я вне) с большой радостью буду участвовать, но до посылки Вам чего-нибудь хочу увидеть — и общий дух, и физические размеры. Напишите, если будете писать, и о гонораре (хорошее слово с хорошим корнем). Да и свое имя-отчество, пожалуйста.
Ну вот.
Вот и состоялось — рукопожатие через океан.
М. Цветаева
Обложка «Земля Колумба» №2
«Я работаю над укреплением журнала „Земля Колумба“, — писал он, — весь день был страшно занятый, окрыленный некоторыми удачами, когда кажется, что побеждаешь мир, планировка новой книги журнала, поиски новых имен, попирая наш жалкий масштаб, забывая об усталости старших и отхождении молоди. [...] Как бы хотелось участия Вашего, Марина Ивановна, в этом журнале. Буду признателен, если согласитесь. Мы, как все издательские предприятия в эмиграции, бедны, но скромно платим. Третья книга выйдет в свет этой весной. Буду счастлив, если Вы отзоветесь на это письмо»
Из письма П. П. Балакшина М.И.Цветаевой
Вклад Балакшина исключителен. Сам он об этом писал так: «Ранний период газетной работы также явился неизбежным в форме случайных заметок, фельетонов, разбросанных и, во многих случаях, к счастью, бесследно затерянных в десятках газет и журналов. В более зрелый период был написан ряд литературных статей, помещенных, главным образом, на станицах нью-йоркской газеты „Новое Русское слово“, давших мне много удовлетворения, так как они связали меня со многими зарубежными писателями, читателями и зарубежной прессой, как „Рождество“, „Повесть о Сан-Франциско“, „Весна над Филмором“. На славянском факультете университета Беркли я написал зачетное исследование „Подход к Розанову“, работа, которая ждет своего издания» Он перевел ряд стихотворений и рассказов авторов США для задуманной им антологии современной американской литературы, но этот проект остался невыполненным из-за отсутствия средств. Часть переводов Балакшин поместил в «Земле Колумба». Но из-за финансовых проблем и это издание пришлось остановить, поэтому он решил заняться изданием своей газеты. Ему показалось, что это будет более простым делом в финансовом отношении.
«Русские новости»
4 марта 1937 г. П.П. Балакшин купил у Ф. Кларка газету «Русская жизнь», переименовав ее в «Русские новости — Жизнь». «В многотысячной русской колонии Сан-Франциско и прилегающих к бухте городов, — писал Балакшин в первой редакционной статье, — уже давно чувствуется необходимость в каком-либо практическом и экономическом способе оповещения. В таком средстве оповещения нуждается русский промышленник, предприниматель, торговец, общественный деятель, пастырь, агент, лектор, актер и певец». К участию в газете Петр Петрович привлек многих известных журналистов в Калифорнии. Опытная журналистка Надежда Лаврова (Шапиро) опубликовала серию статей «О чем говорят»: о русском образовании в Америке, клубе Арт, Обществе русских врачей, Кают-компании и других русских обществах в Сан-Франциско. Интересные материалы историко-аналитического характера были опубликованы поэтессой Е. Грот в серии «Мы». Одна из лучших русских журналисток в Сан-Франциско Т. Баженова регулярно печатала оригинальные интервью и исторические очерки. По замыслу издателя, задачей газеты было объединение эмиграции, предоставления им права высказаться.
Одним из отличий П.П. Балакшина от других русских редакторов-издателей было то, что он не боялся публиковать мнение, с которым был не согласен, и в полемику при этом старался не вступать. Особенно это было важно с началом Великой Отечественной войны, когда русское общество в Сан-Франциско разделилось на две части. Одни, особенно те, кто помнил горечь поражения в Первой мировой войне, желали победы русскому народу и поражения Германии, другая же, непримиримая часть русской диаспоры, рассчитывая вернуться на Родину, рассчитывала на крах советской власти. Издавать русскую газету было очень сложно. П.П.Балакшин жаловался, что тяжело найти хорошего метранпажа, сотрудники «щедринских» времен закостенелые.
Из-за нехватки денег П.П.Балакшин решил продать газету. 20 декабря 1941 года она перешла в ведение Русского центра и стала ежедневной (редактор — профессор Г.К. Гинс). Название вновь было изменено на «Русскую жизнь». После продажи газеты Балакшин устроился на работу в Бюро по цензуре, в отдел, контролировавший переписку на русском языке. Одновременно он занимался переводами. В связи с расширенной программой ленд-лизов для СССР в Америке резко увеличилась необходимость в хороших переводчиках, а Петр Петрович Балакшин был именно таким. К этому времени он уже был вторично женат на Нине Михайловне Дубельт (1894–1961, Сан-Франциско).
«Некоторые круги нашей общественности смотрят на русский печатный орган в лучшем случае как на свою вотчину, в худшем — как на удобно расположенную общественную уборную...»
Газета «Русские новости». 5 августа 1938 г.
Американская армия и японский период
После окончания Второй мировой войны, летом 1946 г., Балакшин ушел добровольцем в американскую армию (основной причиной было высокое жалование), воевавшую в Корее. Это была гражданская служба в Министерстве обороны США (U.S. Department of Defense). В Корею Петр Петрович уехал один. Нина Михайловна осталась жить в Сан-Франциско. Они общались почти до самой смерти Н.М. Балакшиной в 1961 г.В Корее Петр Петрович в основном занимался аналитическими вопросами: начиналась Холодная война между СССР и США. В 1947 г. в качестве члена Американской делегации П.П. Балакшин принял участие в работе Американо-Советского объединенного комитета по разделению Кореи. Также за это время он написал несколько развернутых исследований и обзоров по поводу советской политики в Корее и Китае. Его драму «Четыре брата», переведенную с английского языка на корейский, передавали по южно-корейскому радио.
В свободное время Петр Петрович занимался акварелью. В августе 1947 г. он организовал первую выставку, имевшую большой успех у местного населения. Основным же результатом жизни в Корее стало решение написать политическую историю российской эмиграции в Китае, а также о деятельности СССР в этой стране. Под рукой Балакшина находилось немало официальных документов, но не было возможности поговорить с непосредственными участниками тех событий. В марте 1948 г. П.П. Балакшина откомандировали в Токио, назначив военным историком в гражданский сектор командующего объединенными вооруженными силами в Японии. Писателю поручалось участвовать в работе по подготовке документа о военных преступлениях Японии. В 1951 г. Балакшина назначили старшим историком в штабе 314-го авиационного подразделения. Именно в Японии, после многочисленных встреч с русскими в Токио, идея Балакшина написать книгу о российской эмиграции стала приобретать конкретные очертания.
П.П.Балакшин в Сеуле
«Каждый день от трех до пяти тысяч людей, главным образом корейцы, посещают ее. Корейцы поражаются, как „американец“ может так близко и любовно передать Корею на бумаге. Их художники говорят, что моя комбинация красок поразительна, но на такие вещи я отвечаю, что это сама Корея — такая „акварельная“ страна, что сама по себе выходит на белой бумаге без всякого участия художника»
Отзыв современника о выставке П. П. Балакшина
Для новых советских граждан в Японии советская миссия организовала Русский клуб, где «зимой тепло, не как в японских домах, летом под потолком работает электрический пропеллер. Можно попить чайку с бесплатным сахаром, почитать „Огонек“ и „Крокодил“ и благодушно послушать докладчиков о марксистской диалектике. Многие спрашивали, когда они поедут на родину, но советские представители отвечали: „Подождите. Вы нам нужны будете здесь. Вы должны доказать свою преданность Советской власти и принести пользу, заслужить поездку!“»
6 октября 1955 г. П.П. Балакшин покинул Японию и уехал в Вашингтон. Там он не задержался надолго, улетев в ноябре 1955 г. в Стамбул и Бейрут. В это время разворачивались события в Венгрии, и в марте 1956 г. Балакшина откомандировали в Афины, где он участвовал в подготовке радиопередач, предназначенных для Советского Союза. На радио Балакшин проработал до марта 1960 г., совершив много командировок во Францию, Испанию и другие страны. Одновременно он был аналитиком Американской военной миссии в Греции.
6 октября 1955 г. П.П. Балакшин покинул Японию и уехал в Вашингтон. Там он не задержался надолго, улетев в ноябре 1955 г. в Стамбул и Бейрут. В это время разворачивались события в Венгрии, и в марте 1956 г. Балакшина откомандировали в Афины, где он участвовал в подготовке радиопередач, предназначенных для Советского Союза. На радио Балакшин проработал до марта 1960 г., совершив много командировок во Францию, Испанию и другие страны. Одновременно он был аналитиком Американской военной миссии в Греции.
«Финал в Китае» и «Сириус»
Задумав «Финал в Китае», Петр Петрович Балакшин поставил перед собой цель постараться быть в стороне и от правых, и от левых. Одним из самых важных осведомителей стал Ю.А. Черемшанский, с которым он познакомился в Токио. Важным информатором был и Николай Андреевич Мартынов, непосредственный участник многих важных событий в Китае.
Использовал Балакшин и материалы еженедельной газеты «Неделя», которую выпускал в Токио И.Г. Карнаух. Газета выходила на протяжении 20 месяцев, начиная с 1 марта 1954 г. В ней впервые были опубликованы материалы о деятельности русских фашистов во главе с К.В. Родзаевским и о том, как японцы создавали в Харбине Бюро российской эмиграции в Маньчжу-ди-го (БРЭМ). Также Балакшин постарался поработать в различных архивах, где имелись материалы о русской эмиграции. В первую очередь это был Гуверовский архив войны, революции и мира в Калифорнии. Вокруг Гуверовского института образовался кружок российских эмигрантов, занимавшихся историей. Они не только помогали собирать материалы, но и готовили к публикации серию мемуаров о Гражданской войне и большевизме в России. Среди тех, кто помогал Гуверовскому архиву собрать коллекцию, были и те эмигранты, которые хотели, с одной стороны, сохранить ценные документы, а, с другой, использовали возможность тем самым заработать на жизнь. В их лице П.П. Балакшин тоже нашел активных помощников.
«Великая война, грозная российская революция, наступивший в России голод, разыгрались далеко, чтобы всколыхнуть его безмятежное состояние. Он делился на две части: на Харбин и на «линию». Харбин был средоточием всего насущного, своеобразным казенным рогом изобилия: оттуда сыпались наградные, пособия, заботы благодушного начальства. В Харбине, в центре этого мира, находилось главное железнодорожное собрание, русская драма и опера, украинская драма, цирк, кинематографы, кафе-шантаны. Жизнь в нем кипела ключем, всего было вдоволь, на всех хватало с излишком»
П.П.Балакшин «Финал в Китае» (стр. 100)
"Моя работа о Китае, — писал Балакшин, — стала совсем навязчивой манией, я только о ней думаю и говорю — хотя последнее меньше, т.к. не хочу отогнать от себя даже тех нескольких человек, которых знаю здесь. Она принимает самые интересные формы: приближается к концу, раскрывает новые варианты, требует дополнений, изменений. Собран и уложен почти весь материал, и все же его мало; вчера добрался в святая святых Конгрессной Библиотеки, во внутренние покои, куда не пускают со стороны в поиски материала, который имеет косвенное отношение к Китаю, но который дает направление одной главе. Нашел и был рад, что удалось сделать оттуда выписки. Насколько всесторонне я к ней подошел, можно судить по тому, что я связался с десятком людей, разбросанных по всему миру, которые были свидетелями и участниками многих трагических событий. Трагических — потому, что моя работа глубоко человеческая". Весной 1956 г. Балакшин приступил к завершению своего монументального труда. В ноябре 1957 г. Балакшин получил первые гранки: печатание обошлось ему около 3 тыс. долларов за два тома.
«Этой книге я уже отдал около пяти лет своих вечеров, суббот и воскресений, уже затратил на нее около двух тысяч долларов, без надежды вернуть и половины. Я готов ждать нападок ...»
П. П. Балакшин
Опасения Балакшина подтвердились. «Финал в Китае» был неоднозначно воспринят. Для издания своих трудов Петр Петрович учредил в 1951 г. собственное издательство «Сириус» и в том же году выпустил первые два тома рассказов, на которые «Русская жизнь» отозвалась хвалебной рецензией. Третий том, «Возвращение к первой любви и другие рассказы», вышел в 1952 г. и вновь имел заслуженный успех. Ранее некоторые рассказы П.П. Балакшин писал на английском языке в американских периодических изданиях. Для своего собрания сочинений писатель перевел их на русский язык.
Пенсия, перевод и литература
В 1960 г. 62-летний Балакшин ушел на пенсию, став свободным переводчиком, и посвятил себя литературе.
Через два года он женился на Косаре Гаврилович, с которой познакомился в Афинах. Семейная жизнь и на этот раз не сложилась: через два года супруги разошлись. В мае 1965 г. Балакшин вновь женился. На этот раз его спутницей стала Татьяна Чинарева, родившаяся в Риге 20 марта 1909 году. Супруги уехали в Португалию, затем в Испанию. Одной из причин отъезда в Европу было желание сменить климат, а также более дешевая жизнь, чем в Америке. В основном Балакшины жили в испанском портовом городе Аликанте, окруженном виноградниками и оливковыми рощами. В это время Петр Петрович много путешествовал, записывая свои впечатления и затем публикуя эти материалы.
В 1974 г. Балакшину удалось побывать на родине, совершив туристическое путешествие по маршруту Таллин — Рига — Ленинград — Москва. В Советской России ему не понравилось. Об этом он рассказал в серии очерков, также увидевших свет в «Русской жизни» В декабре 1977 г. его жена умерла, и на следующий год Петр Петрович решил вернуть в США. Он поселился в Беркли по ул. Волнат и еще более деятельно занялся литературным трудом, сотрудничая с канадским журналом «Современник» (Торонто).
В этом журнале в 1975–1978 гг. он опубликовал воспоминания о связях с известными литераторами (Серебряный корабль — о Н. Тэффи; Гости нездешних вечеров — о Марине Цветаевой; Шаман в лаковых ботинках — о Г.Д. Гребенщикове; Вести с Гималаев — о Н.К. Рерихе; Обратная сторона бинокля — о С. Горном и др.). Свет увидели и другие сочинения Балакшина: «В свете пламени», сборник рассказов «Вечера на Пасифик», «Филморская повесть». В 1970-е–80-е годы Балакшин в основном сотрудничал с газетой «Русская жизнь», которая и по сей день выходит в Сан-Франциско. В ней он продолжил публикацию воспоминаний о встречах с русскими деятелями культуры и искусства, в том числе под рубрикой с названием «Лица памятных встреч».
В этом журнале в 1975–1978 гг. он опубликовал воспоминания о связях с известными литераторами (Серебряный корабль — о Н. Тэффи; Гости нездешних вечеров — о Марине Цветаевой; Шаман в лаковых ботинках — о Г.Д. Гребенщикове; Вести с Гималаев — о Н.К. Рерихе; Обратная сторона бинокля — о С. Горном и др.). Свет увидели и другие сочинения Балакшина: «В свете пламени», сборник рассказов «Вечера на Пасифик», «Филморская повесть». В 1970-е–80-е годы Балакшин в основном сотрудничал с газетой «Русская жизнь», которая и по сей день выходит в Сан-Франциско. В ней он продолжил публикацию воспоминаний о встречах с русскими деятелями культуры и искусства, в том числе под рубрикой с названием «Лица памятных встреч».
Даже после выхода в свет «Финал в Китае» продолжал волновать П.П. Балакшина. Незадолго до своей смерти он опубликовал две статьи в «Русской жизни» о том, как работал над этой книгой: «Запоздалое приложение к „Финалу в Китае“» (1990, 21 июня) и «Дело Аргунова: (Убийство, совершенное в Харбине в 1932 г.) (1990, 26 июня)». В мае 1990 г. у Петра Петровича Балакшина произошел инсульт, а 29 июля 1990 г. писатель скончался в Сан Пабло, штат Калифорния.
Источники:
- Цветаева М. И. - Балакшину П. П., - 25 октября 1936 г. [Электронный ресурс]: https://tsvetaeva.lit-info.ru/tsvetaeva/pisma/letter-974.htm
- Русские в Китае / Под общ. ред. и предисл. А.А.Хисамутдинова; А.А.Хисамутдинов, Л.П.Черникова, Т. Н. Калиберова, Д.А.Поздняев, М.В.Дроздов и др. — Шанхай : Изд. Координационного совета соотечественников в Китае и Русского клуба в Шанхае, 2010. — 572 с.
- Финал в Китае. Том первый / Петр Балакшин - Мюнхен : Издательство «Сириус», 1958. - 430 с.
- «Человек из Приморья» в Сан-Франциско [Электронный ресурс] : библиографический очерк / А.А. Хисамутдинов - Электрон. дан. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2016. - 83 с.
